Продолжение. Начало в №5 (661)
Вот так подробно пришлось нам разобрать вопрос, который поднимался на одном Вселенском Соборе и был, вопреки церковной истине, пересмотрен на другом Соборе. Один Собор утвердил, что у Христа две воли — человеческая и Божественная, а другой, тот самый, с которого мы начали наш рассказ, собрался, чтобы отказаться от этого утверждения. То есть отвергнуть очень важное основание православной веры! Не по своему желанию, но по наущению коварного властителя собрались люди. Император же прекрасно понимал, что последует за таким решением: его власть ещё больше укрепится, а среди христиан начнутся распри, разделения, ссоры, что будет выгодно ему, новому «защитнику исправленной веры», «предводителю всех православных»!
Как долго проходили заседания в Константинопольском дворцовом зале? Какие ещё решения были приняты? Этого мы не знаем. Но знаем, что итогом его стало подписание документа, утверждающего, что воля у Христа одна — Божественная. Подпись под этим решением, под этим документом скрепя сердце поставили все, кто был на Соборе. И архиепископ Андрей, прибывший с Крита, тоже подписал. В каком он в тот момент находился состоянии? Наверное, не в самом лучшем. Как в чаду, как в дыму, полный сомнений и тревог. Архиепископ был верным служителем Церкви много лет! Конечно, он не мог не сомневаться в странном и страшном решении Собора.
Прозрение
Но вот всё решено, все разъехались. Проходит совсем немного времени, и всем православным становится очевидно, что произошло нечто ужасное, непозволительное. Святотатство! Основы веры подверглись нападению и поруганию!
Уже через несколько лет император Филиппик был свергнут и казнён, а неверное решение — отменено.
Казалось бы, всё прошло, миновало, ошибку признали и исправили. Снова созвали Собор, снова составили документ, теперь уже окончательный. Все всё понимали: властитель подстроил так, что люди или поверили в заблуждение, или вынуждены были сделать то, чего не хотели. За неверное решение и роковую подпись никто ни святителя Андрея, ни других преследовать не стал. Прошло, забыли…
Но не тут-то было! Для других — возможно, но не для Андрея. Когда к нему пришло осознание того, что произошло, когда он понял, что совершил, душу священнослужителя охватила такая буря, такой стыд и такое глубочайшее раскаяние, что жизнь его перевернулась!
Он почувствовал себя настоящим предателем! Страшно, когда люди предают друг друга, но ещё страшнее, когда ты предаёшь свою веру, за которую готов был отдать жизнь, которой всегда был привержен и в которую обращал других! Это был ужасный, чудовищный грех! Не выпало на долю Андрея арестов, пыток, тюрьмы, но пережить их святителю было бы легче, чем тот мрак, ту бездну отчаяния, в которую погрузилась его душа.
И возможно, именно тогда архиепископ взял бумагу, перо и стал писать нечто особенное. Он писал и раньше — сочинял стихи, молитвы, но теперь, казалось, он пишет не чернилами, а собственными слезами и кровью! Святитель писал, писал, писал и не мог остановиться, изливая на бумагу всю свою душу!
И вот когда всё, что скопилось в сердце, вылилось на бумагу в словах, Андрей наконец выдохнул, отложил свою рукопись и… спрятал её. Сохранил в одном из монастырей, но не стал обнародовать, потому что писал не для других, а для себя и для Бога! Исповедовался перед Ним.
«Не чаем, доживём ли до вечера…»
Почти полвека после смерти Андрея Критского никто в православном мире не знал об этом тексте. Он так и хранился в монастыре до одного происшествия.
О, те дни были действительно страшными! Константинополь дрожал и грохотал. Пыль, падающие с высоты камни, огонь, дым, крики обезумевших, мечущихся по узким улочкам людей — вот во что превратился цветущий великий город! Сотрясались городские стены, дома рушились, и огромные обломки падали на мостовую, погребая под собой торговые лавки вместе с торговцами. Деревья вырывало с корнем. Из огромных трещин вырывались языки пламени… Чудовищное землетрясение!
Но что это? Из клубов пыли, окутавших площадь, со стороны монастыря святого Патапия проступили вдруг женские силуэты. Это монахини! Они торопились вынести из хранилищ готовой вот-вот рухнуть обители рукописи, которые ещё можно спасти!
Вот сёстры вышли на середину площади, опустились на колени и стали молиться… Нет, не просто молиться! Они развернули старый свиток и, сдерживая рыдания, прямо посреди ужасной стихии, на дрожащей и колыхающейся от новых толчков мостовой начали читать какой-то текст.
Горожане, оказавшиеся рядом с ними, замедляли бег, останавливались, вслушиваясь в необычные слова, и оставались рядом, потому что слова эти неожиданно сильно отзывались в их сердцах!
Это было то, чего сейчас так не хватало отчаявшимся, испуганным, потерявшим всё в одно мгновение людям! Проникновенное обращение к Богу, исповедь, но не хуление Бога, не обвинение Его во всех творившихся вокруг бедах, а описание своих чувств, признание своих грехов. Нет, не было в произносимых словах обвинений: мол, это Ты, Бог, виноват в страшной беде, которая обрушилась на наш город! Не было в них и досады: дескать, за что нам такое наказание?! Мы же ни в чём не повинны! Было другое. Прислушаемся.
Вот одна монахиня читает:
«Хоть и согрешил я, Спасе, но знаю о человеколюбии Твоём: наказываешь с состраданием и милуешь с любовью, на плачущего взираешь и спешишь, как Отец, призвать блудного сына».
Другая сестра подхватывает:
«Нет в жизни ни греха, ни дела злого, которым не согрешил бы я, Спасе, умом, и словом, и пожеланием, и намерением, и мыслью, и делом, как никто другой никогда».
Третья продолжает:
«Потому и обвиняюсь, потому и осуждаюсь я, несчастный, своею совестью, строже которой нет ничего в мире; Судия, Искупитель мой и Испытатель, пощади, избавь и спаси меня, раба Твоего».
И все они вместе:
«Господи, до вечера дожить не надеемся, помоги нам и спаси нас!».
Великий канон
«Что это? Что они читают?» — спрашивали друг у друга константинопольцы. Им казалось, что после полного смятения, после внутренней немоты, когда непонятно, что делать, что будет и на кого опереться, вдруг в словах монахинь они обрели собственный голос!
А в руках сестёр был тот самый текст, который написал Андрей Критский. Это он заклинал Господа помиловать и простить его. Он, однажды проявивший слабость, почувствовал себя самым грешным из людей. Испытал чувство, словно сам отвернулся от Бога, предал самое дорогое, что у него было, не прошёл важнейшее в жизни испытание. В своей исповеди в стихах Андрей вспоминал библейские истории и библейских героев. И смысл всего описанного в Библии раскрывался для него по-особому через его грех, его поступок. Андрей сравнивал себя с древними героями: «Я — такой же грешник, как были они…».
Текст этот потом назовут каноном. Он сложился настолько проникновенным, что пройдут столетия — и в самое покаянное время года, Великим постом, несколько дней в православных храмах будут читать это сочинение.
* * *
…Загадочный полумрак, светильники не горят, священнослужители — в чёрных одеждах. Мы словно погружены во тьму раскаяния, тьму без Бога. Но мы держим в руках горящие свечи, взываем ко Господу, и Он слышит нас! И крошечное, трепещущее пламя свечи, и слова Великого покаянного канона Андрея Критского ведут нас к выходу из этой тьмы. Обращают наши души к свету.
Наталья Харпалёва
По материалам журнала «Фома»
Газета «Православный Симбирск» №6 (662) от 25 марта 2026 г